19 августа 1994 года, 15 лет обратно, остановилось мотор одного из самых самобытных русских советских поэтов – Роберта Ивановича Рождественского. Он трудно перенес распад Советского Союза, откровенно не понимая, каким образом страна, вновь 10 лет обратно строящая коммунизм, могла в одночасье обвалиться, как карточный дом. Ему были мерзки и отвратительны ставшие вдруг хозяевами жизни «расхитители социалистической собственности». Он трудно заболел, потому что все принимал близко к сердцу. И вот это мотор не выдержало…

Сегодня, после 15 лет, Россия стала едва иной. Не таковой растерянной, не таковой беззащитной, обжившейся в своей новой роли. Сегодня мы острее понимаем, что лира вновь дальше стала отстоять от нашей повседневной жизни. Ей временно не удалось возвратить себе завоеванные позиции, догнать той вершины, на которую ее водрузили Роберт Рождественский, Булат Окуджава, Андрей Вознесенский, Евгений Евтушенко, Белла Ахмадулина в далекие уже 60-70-е годы прошлого столетия.

На армия так и не доехал...


Сыном выступ Роберт так и не стал. Но форму носил со удовольствием

…Роберт родился 20 июня 1932 года в селе Косиха Алтайского края, где в это время жили его родители Станислав Никодимович Петкевич и Вера Павловна Федорова. Отец был потомком ссыльных поляков, служил в НКВД и сильно трудно переживал свое взаимоположение, когда в «расстрельный» 1937 возраст приходилось приводить в реализация приговоры «троек». Вначале он делал это кроме сожаления, но когда репрессии начали таскать многочисленный курс, понял, что сейчас настолько врагов у Советской власти дух не может. Он не подходил на образ палача, а потому, придя восвояси, зачастую снимал стресс водкой. Вернее, заглушал глас совести.

Детство Роберта закончилось в июне 1941 года, когда фактически заодно и папа и мать (она была военным врачом) отправились на армия. Роберта оставили в Москве, на попечении бабушки. А дальше случилось непредвиденное – баба вдруг умерла, и мать вернулась со фронта, чтобы арестовать сына со собой, оформив его сыном выступ.

На армия мальчик так и не доехал. Мамин дружище, которого она встретила на одной из станций, заявил, узнав о этом намерении: «Вера, ты со ума сошла! Эвакогоспиталь – это не игрушки. А вдруг артналет или бомбежка? Зачем рисковать жизнью ребенка? Определи-ка его в какой-нибудь московский инфантильный приют!»

Так она и сделала. И именно в детском приюте Роберт в 1944 году получил от мамы весточка, в котором она сообщала, что у него бегло появится незнакомый отец – Иван Иванович Рождественский. Станислав Петкевич по одним данным погиб в 1941 году, по другим – в 1944-м. Но как бы там ни было, отчим усыновил Роберта, и они отправились к новому месту службы Ивана Рождественского – в Кёнигсберг. В Московско-Минскую Пролетарскую дивизию, что находится в километре от моего дома. Возможно, мы – со разницей в полвека – жили в одной казарме. (Они и до сих пор, в третьем тысячелетии, являются пристанищем для безквартирных офицеров...)

Первая влечение. Она же и последняя...


Супруга Алла до конца его жизни была Роберту верной музой...

Что занятно – Роберт Рождественский поступил в писатель университет едва с второстепенный попытки, первый дружно его «зарубили» из-за профнепригодности. Жалел ли он о этом? Скорее всего, нет! Потому что в следующем году все вернулось на круги своя. Более того, однажды на комсомольском собрании разбирали первокурсницу, которую поймали за курением. Роберт присмотрелся к Алле Киреевой повнимательнее и понял, что он пропал…

Знаешь,
я хочу, чтоб каждое глагол
этого утреннего стихотворенья
вдруг потянулось к рукам твоим,
словно
соскучившаяся ветвь сирени.
Знаешь,
я хочу, чтоб каждая шов,
вдруг вырвавшись из размера
и всю строфу
разрывая в клочья,
откликнуться в мотор твоем сумела.
Знаешь,
я хочу, чтоб каждая литера
глядела бы на тебя влюбленно.
И была бы заполнена солнцем,
вероятно
капля росы на ладони клена.
Знаешь,
я хочу, чтоб февральская вьюга
покорно у ног твоих распласталась.

И хочу,
чтобы мы любили дружище друга
настолько,
почем нам обитать осталось.

Думаю, едва ли какая дама отказалась бы слыхать это кантата из уст любимого хоть двадцать дружно на дню. Они прожили вкупе 41 возраст. И это время вместило в себя все: и многочисленные стихи, и выступления в Дворцах спорта и на стадионах, и сладкое бремя славы, и терпкую огорчение разочарований в том, что некоторые поэты за избыточный кус масла на своем хлебушке готовы приковать себя наручниками к «производственной теме»…

Да, Роберт Рождественский стал членом правления Союза писателей, но не из-за того, что являлся глашатаем власти – эта место позволяла ему помогать товарищам. Особенно молодым и начинающим, которых некоторое время «в акцент не замечали», дабы не выделять квартиры…

Алла Киреева оказалась удачливой Музой. Стихи из-под пера Роберта вылетали, словно птицы из гнезда. Достаточно вымолвить, что всего стихотворец выпустил около 70 поэтических сборников.

Чудесное превращение в «концертного» поэта


Жизнь поэта не едва веселье. Стихи, подчас, зародыш горьких раздумий...

С середины 60-х годов Роберт Рождественский начал оживленно сотрудничать со композиторами. Его песни стали настоящей классикой, начиная со песни «Погоня», которую Эдмонд Кеосаян включил в близкий картина «Неуловимые мстители». Тремя годами тогда вышел картина «Минута молчания» режиссера Игоря Шатрова, где была песенка, которую сейчас начали заказывать в каждом концерте по заявкам радиослушатели и телезрители:

Я ныне до зари встану,
По широкому пройду полю.
Что-то со памятью моей стало,
Всё, что было не с мной, помню.
Бьют дождинки по щекам впалым,
Для Вселенной двадцать лет немного.
Даже не был я знаком со парнем
Обещавшим – я вернусь, мать.
А степная газон
Пахнет горечью,
Молодые ветра зелены.
Просыпаемся мы,
И грохочет над полночью
То ли ненастье,
То ли волна прошедшей войны.
Обещает дух сезон долгой,
Ждёт отборного зерна пашня.
И живу я на земле доброй
За себя и за того парня.
Я от тяжести таковой горблюсь,
Но иначе обитать невозможно, если
Всё зовёт меня его глас,
Всё звучит в мне его песенка.
А степная газон
Пахнет горечью,
Молодые ветра зелены.
Просыпаемся мы,
И грохочет над полночью
То ли ненастье,
То ли волна прошедшей войны.

Когда сквозь несколько месяцев начались съемки, пожалуй, самого культового сериала о советских разведчиках по роману Юлиана Семенова «Семнадцать мгновений весны», режиссер Татьяна Лиознова обратилась к поэту со просьбой чиркнуть «душещипательную» песню, которая затмила бы именитый «Полонез» Огинского. Так родились сейчас две песни: «Мгновения» и «Песня о далекой Родине». Вот первая из них:

Не думай о секундах свысока.
Наступит время, сам поймешь, вероятно, –
свистят они,
как пули у виска,
мгновения,
мгновения,
мгновения.
У каждого мгновенья близкий смысл,
свои колокола,
своя след,
Мгновенья раздают – кому бесславие,
кому бесславье, а кому слава.
Мгновения спрессованы в года,
Мгновения спрессованы в столетия.
И я не понимаю время,
где первое мгновенье,
где последнее.
Из крохотных мгновений соткан изморось.
Течет со небес водичка обыкновенная.
И ты, порой, практически полжизни ждешь,
когда оно придет, твое мгновенье.
Придет оно, большое, как глоток,
глоток воды в время зноя летнего.
А в общем,
надо свободно помнить задолженность
от первого мгновенья
до последнего.
Не думай о секундах свысока.
Наступит время, сам поймешь, вероятно, –
свистят они,
как пули у виска,
мгновения,
мгновения,
мгновения.

Но не едва эти песни стали визитной карточкой поэта-песенника Роберта Рождественского. Помню, как за выхода на экраны фильма «Любовь земная» в «народ» сейчас же ушла песенка «Сладка ягода».

Сладка ягода в бор поманит,
Щедрой спелостью удивит.
Сладка ягода одурманит,
Горька ягода отрезвит.

Ой, крута будущее, словно горка.
Доняла меня, извела.
Сладкой ягоды – едва горстка,
Горькой ягоды – двое ведра.

Я не ведаю, что с мною,
Для чего она так растет.
Сладка ягода – едва весною,
Горька ягода – выпуклый возраст.

Над бедой моей ты посмейся,
Погляди мне вслед из окна.
Сладку ягоду рвали вкупе,
Горьку ягоду – я одна.

А была вновь песенка «Позвони мне, позвони», написанная на стихи «серьезного» поэта Роберта Рождественского. И далеко не все знают, что однажды «песочные часы» перевернулись. Это когда по мотивам песни на слова Роберта Рождественского «Огромное небо» был снят мультипликационный картина.

Об этом, друг,
Не вспомянуть невозможно,
В одной эскадрилье
Служили друзья,
И было на службе
И в мотор у них
Огромное высь, огромное высь,
Огромное высь – одно на двоих.

Дружили, летали
В небесной дали,
Рукою до звезд
Дотянуться могли,
Беда подступила,
Как слезы к глазам –
Однажды в полете, однажды в полете,
Однажды в полете двигатель отказал...

И надо бы прыгать –
Не вышел перелет!..
Но рухнет на городок
Пустой аэроплан!
Пройдет, не оставив
Живого следа,
И тысячи жизней, и тысячи жизней,
И тысячи жизней прервутся позже!

Мелькают кварталы,
И прыгать невозможно...
«Дотянем до леса!» –
Решили друзья.
«Подальше от города
Смерть унесем.
Пускай мы погибнем, пускай мы погибнем,
Пускай мы погибнем, но городок спасем!»

Стрела самолета
Рванулась со небес,
И вздрогнул от взрыва
Березовый бор!..
Не бегло поляны
Травой зарастут...
А городок подумал, а городок подумал,
А городок подумал: «Ученья идут!».

В могиле лежат
Посреди тишины
Отличные парни
Отличной страны...
Светло и важно
Смотрит на них
Огромное высь, огромное высь,
Огромное высь – одно на двоих!

Стихотворение, меж прочим, написано в 1971 году, после пять лет за подвига Юрия Янова и Бориса Капустина, которые пожертвовали собой, но спасли жителей Берлина…

Остается прибавить, что Роберт Иванович Рождественский похоронен в поселке Переделкино, в ста шагах от могилы Бориса Пастернака…

Юрий Москаленко








19 августа 1994 года, 15 лет обратно, остановилось мотор одного из самых самобытных русских советских поэтов – Роберта Ивановича Рождественского. Он трудно перенес распад Советского Союза, откровенно не понимая, каким образом страна, вновь 10 лет обратно строящая коммунизм, могла в одночасье обвалиться, как карточный дом. Ему были мерзки и отвратительны ставшие вдруг хозяевами жизни «расхитители социалистической собственности». Он трудно заболел, потому что все принимал близко к сердцу. И вот это мотор не выдержало…

-Время выкуривания одной сигареты прямо пропорционально интенсивности протестов со стороны некурящих. (Рэй Дауэн)