Доминик Ливен, док по истории сложных систем — империй

Французский артиллерист Любен Гриуа не верил своим глазам. Его пушки косили русских боец как траву, но противник не двигался со места. Стойкость русских — дознание невежества и суеверия, решил полковник Гриуа. Большинство его земляков и соратников, наступавших летом 1812 года на Москву, думали так же. Они жестоко ошибались.

Недооценка русской армии была не единственным просчетом Наполеона. Он заблуждался и в отношении императора Александра I, который оказался куда расчетливее и дальновиднее своего соперника, говорит педагог Лондонской школы экономики Доминик Ливен. В своей новой книжке «Россия против Наполеона» (Russia against Napoleon) семя знатного остзейского рода атмосфера Ливен восстанавливает историческую беспристрастие в отношении родины своих предков, два из которых участвовали в борьбе со Наполеоном.

Редактор трехтомной Кембриджской истории России, Ливен — один из ведущих мировых специалистов по российскому XIX веку и сравнительной истории империй. Это придает вспомогательный авторитет его главному тезису. Ливен доказывает, что Россия и ее государь внесли решающий вклад в крушение французской гегемонии в Европе и установление на континенте прочного мира за двух десятилетий непрерывных войн.

Как ни странно, в всемирный исторической науке эта задумка впервинку изложена со таковой убедительностью. На Западе историю Наполеоновских войн знают преимущественно по французским и немецким источникам. Первые преуменьшали заслуги своих врагов и преувеличивали образ превратностей судьбы, вторые преувеличивали близкий вклад в победу и преуменьшали успехи русских союзников. В России же историческую действительность заслонила «Война и мир» — несмотря на то что эпоху Александра Лев Толстой знал слегка и к тому же всячески стремился принизить образ личности в истории. Правда, вытеснение кампаний 1812–1814 годов из русского общественного сознания началось вновь до Толстого. Военачальники и админы, отличившиеся в войне со Наполеоном, далее либо участвовали в подавлении восстания декабристов (генералы Иван Дибич и Михаил Милорадович), либо занимали высшие государственные посты в николаевской России (армейский министр Александр Чернышев, министр иностранных дел Карл Нессельроде, министр финансов Егор Канкрин). Закреплению в благодарной мозга потомства это, мягко говоря, не способствовало.

А заслуги их были больше чем существенны. По Ливену, итог схватки со Наполеоном определило не мифическое «народное самосознание», а сильные личности и благоразумный вычисление. Александр I блестяще разыграл немногие сильные карты, которые были у него на руках. Без его лидерства небогатая и слабоуправляемая страна, какой была Россия в начале XIX века, едва ли отбила бы натиск противника, опиравшегося на ресурсы всей Европы.

Мир со Наполеоном, арестованный Александром в 1807 году, был весьма тяжел для России. Франция навязала ей внимание в так называемой континентальной системе, означавшее полное прекращение торговых контактов со крупнейшим импортером российского сырья — Великобританией. Это нанесло авторитетный пинок по экономике России и в обозримом будущем могло подорвать саму основу ее существования как великой державы. Возобновление схватки со Наполеоном было вопросом времени. И Александр не терял его зря.

Его молодые порученцы Чернышев и Нессельроде организовали в Париже мощную разведывательную бредень. В числе их платных информаторов был министр полиции Фуше, а сводки из французского главного штаба поступали в российское посольство вряд ли не сначала, чем к Наполеону. Разведка держала Александра в курсе передвижений наполеоновских войск в Центральной Европе и помогла безошибочно оценить внутриполитическую ситуацию в Франции. Самодержцу докладывали не едва о настроениях в французском обществе, но и о том, что Наполеон ел на ленч, — важная инфа, учитывая, сколь многое в французской политике зависело от импульсивного императора. На основе разведданных Александр пришел к выводу, что Наполеон постарается кончить кампанию в России как можно резвее, временно не подняли голову его враги в Франции. Так возникла мысль стратегического отступления и затягивания войны, которую и осуществили в 1812 году главнокомандующий Михаил Барклай-де-Толли и сменивший его Михаил Кутузов. То, что кампания закончилась разгромом французской Великой армии, в многом дознание ошибок, допущенных ее руководством, но Ливен подчеркивает, что к этим ошибкам Наполеона вынудила абсолютно неожиданная стратегия русских. Наконец, кроме лидерства Александра было бы невероятно ни сколотить антинаполеоновскую коалицию в 1813 году, ни перенести войну на территорию Франции в 1814-м. Ливен убедительно доказывает, что, если бы Александр не перенес боевые действия в Европу, в скором времени Россия столкнулась бы со вновь больше сильным натиском с стороны Наполеона, который к весне 1813 года собрал новую Великую армию.

Самый бесподобный задумка не стоит бумаги, на которой написан, если идет вразрез с способностями исполнителей. Ливен показывает, что, несмотря на поражения в кампаниях 1805–1807 годов, русская войско была сильным институтом, и абсолютно не потому, что состояла из беспрекословного человеческого материала. «Безмолвное упорство» русских полков, как назвал данный феномен величие военной стратегии атмосфера Клаузевиц, проведший кампанию 1812 года в рядах русской армии, было не следствием забитости и темноты вчерашнего крепостного. Русский боец был частью института, который цари начали насаждать вновь в середине XVII века, организуя в стране полки иноземного строя. В эпоху, когда не существовало ни средств массовой инфы, ни массового начального образования, подвигнуть простых боец к самопожертвованию со помощью патриотических призывов было невероятно. В распоряжении российских военачальников был иной инструмент — влечение локтя. Новобранец попадал в деталь, костяк которой состоял из ветеранов и офицеров, проведших в полку большую деталь жизни. Для людей, вырванных из семьи на 25 лет по существу безвозвратно, войско становился второстепенный семьей, а согласие со товарищами по оружию — второстепенный натурой.

Другим сильным институтом была меритократия в армии. Со времен Алексея Михайловича русские цари привлекали на службу иностранцев, и эта долгосрочная дипломат со лихвой окупилась в кампаниях 1812–1814 годов. Исключительно важную образ сыграли в них офицеры и генералы иностранного происхождения — остзейские немцы, французские роялисты, эмигранты из стран, покоренных Наполеоном. Они занимали ключевые посты в штабах и тыловом обеспечении и блестяще справились со задачами, которые оказались не по зубам французским штабистам и интендантам, — от снабжения пятисоттысячной русской армии на европейском театре войны до переброски из глубокого тыла свежих резервов. Менеджерской изнанкой войны зачастую пренебрегают, и Ливен досконально показывает, что в этом деле русская военная бюрократия оказалась на голову выше, чем ее противник и союзники.

Как аутентичный летописец, Ливен не может не задаваться вопросом: а не были ли напрасными жертвы, понесенные народами Российской империи? В конце концов, французская гегемония в Европе могла бы сдержать германскую экспансию, ставшую причиной двух мировых войн, и воспрепятствовать Великобритании превратиться практически на целое веко в единственную сверхдержаву. Спасая Пруссию от уничтожения, которое готовил Наполеон, Александр не мог предвидеть, каким вызовом для Европы и России станет прусский милитаризм сквозь полвека, отвечает Ливен на близкий же дилемма. А британское доминирование в мировых делах было для России даже благотворным, поскольку подъем международной торговли, денежный британским военным и коммерческим флотом, сыграл позитивную образ в экономическом развитии империи Романовых.

Ливен убежден, что в растущем отставании России от Западной Европы, приведшем в середине XIX века к поражению в Крымской войне, не было вины Александра I и Николая I. Для полноценного участия в индустриальной революции Россия была излишне бедна человеческим капиталом — не хватало образованных кадров, а плотность населения была весьма низка. Существовал и технологический загородка: взяться индустриализацию она смогла едва за появления железных дорог, связавших воедино месторождения угля и железной руды. Так огромность, которая спасла империю в схватке со Наполеоном, на десятилетия впредь стала тормозом для ее развития.

Владимир Федорин














tweetmeme_style = 'compact';

Внимание! У вас нет прав для просмотра скрытого текста.

Внимание! У вас нет прав для просмотра скрытого текста.

HTML код:

В войне со Наполеоном русский государь блестяще разыграл немногие сильные карты, что были у него на руках
Французский артиллерист Любен Гриуа не верил своим глазам. Его пушки косили русских боец как траву, но противник не двигался со места. Стойкость русских — дознание невежества и суеверия, решил полковник Гриуа. Большинство его земляков и соратников, наступавших летом 1812 года на Москву, думали так же. Они жестоко ошибались.

Внимание! У вас нет прав для просмотра скрытого текста.

()

-Война - это травматическая эпидемия. (Николай Пирогов)